30 октября, в День памяти жертв политических репрессий, в Майме прошла конференция с участием свидетелей страшной эпохи - детей родителей, безвинно пострадавших в годы массового террора, представителей власти и общественного движения, ветеранов и молодежи.

Сменив формат мероприятия, организаторы ушли от официального митингового общения к более тесному и углублённому изучению важнейших исторических моментов в жизни нашей страны и региона в частности.

Как отметила заведующая по культурно-историческому наследию Центра культуры Татьяна Кульбеда, важно сегодня, на примере живых свидетельств, кропотливо изучить самые болезненные моменты исторического прошлого, чтобы не повторить их впоследствии.

4766 4654

4766 4654
Обосновывая главную задачу конференции - необходимость актуализации истории района в период 1917-1939 годов и активизации деятельности, направленной на увековечивание памяти жертв политических репрессий, Татьяна Владимировна предложила присутствующим окунуться в прошлое, которое ушло от нас не в века и не в столетия. В прошлом году страна отметила 80-летнюю дату с момента начала большого террора. И это совсем небольшой период для того, чтобы раны, полученные в то время, успели зарубцеваться.

Из выступления Татьяны Кульбеды:

- За годы Советской власти миллионы людей стали жертвами произвола тоталитарного государства, подверглись репрессиям за политические и религиозные убеждения по социальным, национальным и иным признакам.

Восемьдесят один год назад жернова репрессий перемалывали жизни простых граждан, мечтающих лишь о том, чтобы жить.
Но 30 июля 1937 года появился приказ НКВД № 00447 за подписью наркома Ежова «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». Хитро сформулированное название скрывало истинный смысл документа, предназначением которого был, по сути, геноцид народа. Репрессировали в основном крестьян и рабочих. И если во время коллективизации людей в основном высылали, то в 1937-1938-м большинство приговоров заканчивались расстрелами и тюремными сроками до 20 лет. Именно 37-й стал в памяти людей зловещим символом массовых убийств, организуемых и проводимых государственной властью.

В течение двух лет только по политическим обвинениям было арестовано более 1,7 миллиона человек. А вместе с депортацией и «социально вредными элементами» число репрессированных превысило 3 миллиона. Более 700 тысяч арестованных были казнены.

Вся кампания была тщательно продумана заранее высшим руководством и проходила под его постоянным контролем. В секретных приказах НКВД определялись сроки проведения отдельных операций, группы и категории населения, подлежащие «чистке», а также «лимиты» - плановые цифры арестов и расстрелов по каждой территории.

Для основной массы населения, незнакомой с содержанием этих приказов, логика арестов казалась загадочной и необъяснимой, не вяжущейся со здравым смыслом. Почти мистическая непостижимость происходящего наводила особенный ужас и порождала у миллионов людей всей страны неуверенность в собственной судьбе. Любому в то время могли предъявить обвинения в контрреволюционных заговорах, шпионаже, подготовке к террористическим актам, диверсиях и т. д. Любой мог стать «врагом народа».

Тридцать седьмой – это чрезвычайный и закрытый характер судопроизводства. Это непроницаемая секретность вокруг расстрельных полигонов и мест захоронений казненных. Это систематическая многолетняя ложь о судьбах расстрелянных: сначала о мифических «лагерях, без права переписки», затем - о кончине, наступившей будто бы от болезни, с указанием фальшивых дат и мест смерти.

По всей стране проходили собрания, на которых людей заставляли аплодировать публичной лжи о разоблаченных и обезвреженных «врагах народа». Детей вынуждали отказываться от арестованных родителей, жен - от мужей. Это миллионы разбитых семей. Это сотни тысяч «сирот тридцать седьмого» - людей с украденным детством и изломанной юностью.

О судьбах жителей Майминского района, так или иначе связанных с событиями тех лет, рассказывают два альманаха «Тридцатое октября. Памяти жителей села - жертв политических репрессий», изданные сотрудниками действующего при Центре культуры Музея камня в 2007 и в 2011 годах. Также подготовлена к изданию книга «Судьба человека - судьба страны».

В книгах и статьях, изданных за эти годы в СМИ, мы постарались осветить судьбы жителей района и республики, опубликовав более 80 воспоминаний.

О судьбе местного храма поведал Виктор Григорьевич Софронов, ставший свидетелем сброса куполов и вывоза церковного имущества.

Общее собрание граждан с. Майма-Чергачак, состоявшееся 16 февраля 1930 года, постановило: «Ввиду 100% коллективизации с. Майма-Чергачак, имеющуюся в этом селе церковь закрыть и передать её в распоряжение сельсовета для использования под культурно-просветительные нужды». По воспоминаниям В.Г. Софронова, «с храма сняли колокола, скинули кресты, вынесли иконы. Всё вывезли на телеге за Майму и закопали в яму на поле, что напротив аэропорта. В поле затем засеяли пшеницу, которая так и не дала урожая. Вместо неё выросли колючки и солома. В советское время в храме размещались различные учреждения. К середине 90-х годов здание было практически превращено в большую свалку. После того, как оно было передано церкви, началось постепенное восстановление храма.

Факт того, что политические репрессии на самом деле не связаны с политикой, отметил настоятель храма Святаго Духа протоиерей Георгий Балакин:

- Не было ни одной групповой принадлежности людей, которая бы избежала гонений. Репрессиям подвергались целые классы: дворянство, купечество, священнослужители. И даже революционеры, которые сами проводили репрессии, в конце концов, сами попадали под этот вал.

Отец Георгий назвал несколько имён священнослужителей и мирян, арестованных и расстрелянных в 37-м на религиозной почве.

Почему наш народ пережил состоявшийся геноцид? – этот вопрос батюшка адресовал, скорее, молодежи. В ответе он обратил внимание присутствующих на то, что человечество нуждается в системе духовно-нравственных ценностей, присутствие которой поможет в дальнейшем избежать ада на земле.

От автора:

Возможно ли это сегодня, когда в обществе явно попираются истинные ценности? На первом месте у большинства – материальные блага. Вместо иерархии истинных ценностей – иерархия социального неравенства. Нищие россияне, которым ежедневно навязывают новости об улучшении качества жизни, выключают телевизор, сплёвывая на голый пол и негодуя: «Что происходит со страной?! Что происходит с властью, которая не желает видеть реального положения дел?» Мизерной зарплаты с утра до ночи работающих граждан едва хватает на еду и одежду, в то время как «рулевые времени» не успевают тратить заработанные народным горбом миллионы и миллиарды на собственное благо. За что и с какой целью власть в настоящее время столь неуважительно относится к собственному народу? Когда и для неё станет понятно, что истинно могучим является то государство, в котором каждый гражданин ощущает себя сильным и нужным звеном в единой цепи.

Судьбы 37-го. Непредсказуемое завтра, страх подлога и смерти, недоверие к ближним. Не дай Бог нам, живущим сегодня, пережить то, что видели они.

Из воспоминаний бывшего малолетнего узника, ныне жительницы Маймы Серовой Нели Ивановны:

- Моя мама, Штехман Вера Борисовна жила на Украине, а папа в Саратовской области, он поволжский немец. В 1938 году ночью из дома забрали папиного отца, которого больше никто не видел. А через два дня друг папы предупредил его о том, что его тоже заберут, так как он значился в списках, и папа в ту же ночь «в никуда» убежал из дома. Он долго скитался по белу свету, пока не оказался на Украине и стал работать на шахтах где-то в Донбассе. Там его и застала война.

Немцы быстро оккупировали Украину. Мама в это время закончила среднюю школу, готовилась и мечтала о выпуском бале. Но вместо этого пришлось прятаться в погребах. Так прошло почти два года, а потом немцы стали насильно забирать молодых парней и девушек для работы в Германии. Как ни прятала бабушка своих дочерей (а их у нее было три), все равно двоих старших: маму и ее сестру Галю погрузили, как скот, в товарные вагоны и повезли в Германию. Толпы матерей со стоном и плачем бежали за поездом, провожая своих детей в неизвестность, не зная, вернутся ли они, а по ним из вагонов стреляли немецкие солдаты. Матери, которых настигала пуля, падали, как подкошенные, на глазах у детей. Нашу бабушку Федору пуля не догнала...

Маму привезли в австрийский лагерь недалеко от города Мельк. Там она встретила молодого красивого парня. Искренние и теплые чувства папы помогли маме выжить.
От этой большой, чистой и светлой любви я и появилась на свет.

В тот день мама почувствовала себя плохо и не пошла на работу, осталась в бараке. Это было в 1944-м. Окрестности бомбили по несколько раз в день. Когда начиналась бомбежка, все убегали и прятались. Мама в бараке была одна, и вдруг начали бомбить. В это время у неё начались роды. Когда в дальнем углу барака отвалился угол, мама уже не надеялась избежать смерти. Папа знал, что мама одна и, невзирая на обстрелы, бежал к ней. Увидев новорождённую дочь, он достал носовой платок и протянул маме, чтобы завернуть меня, ведь больше у него ничего не было. Платочком накрыли головку, а меня завернули в папину рубашку. Так и началась моя жизнь маленькой пленницы.

Мама меня все время держала у груди, запахнув полы кое-какой одежды, а папа работал за двоих. Солдаты-надзиратели порой заставляли маму распахнуть полы и показать, что там, они не верили, что у груди матери живой ребенок, - так тихо я вела себя, видимо понимала, что нужно молчать, чтобы выжить, а может, не было сил кричать, кто знает…

Чтобы мама не умерла, папа, рискуя своей жизнью, каждую ночь пролазил под колючей проволокой ползком, пробирался в соседний хуторок и выпрашивал у местных маленькую бутылочку молока. Спрятав ее за пазухой, приносил маме и заставлял выпивать. Много умерло в лагере людей: и взрослых, и детей, а папа спас и меня, и маму, ценой своего здоровья. Когда союзные войска освободили нас, мама была настолько истощена, что казалось, это не человек, а скелет с большими глазами.

Освободили, но легче не стало. Маму отправили на Украину, а папу – в Сибирь. Мама рассказывала, как отец брал меня на руки, прижимал к груди и молча плакал. Тогда она, во что бы то ни стало, решила добиться разрешения уехать с мужем в Сибирь. Долго ходила она со мной на руках по комендатурам и добилась-таки своего.

В Сибирь семья вместе с другими добиралась долгих четыре месяца. В пути умирали и дети, и взрослые, было холодно и голодно.

Поезд идет, идет, вдруг останавливается где-то в степи и стоит несколько дней. Только в начале ноября 1945 года нас привезли в Кулундинский район Алтайского края, высадили посреди степи семь семей. А на дворе зима сибирская, снег, мороз сорокаградусный, да ветер лютый. Нигде ни кола, ни двора, только километрах в трёх заброшенные скотные дворы.

Пошли все туда. Нашли помещение со стенами, сбились в кучку, чтоб теплее было, а посредине мужчины развели небольшой костер, да так и переночевали. А наутро занялись благоустройством своего жилья.

Так в одном сарайчике, без окон, без пола, «в тесноте, да не в обиде», прожили год, а затем переехали в хуторок, где было несколько целых избушек. Жили дружно, помогая друг другу.

Я подрастала, любила бегать в поле с детьми – сверстниками, да вот только играя, часто теряла сознание, а после приступов по трое суток не спала, лечь не могла из-за сильных коликов в сердце, которые остались на всю жизнь. Здесь у нас появились еще два братика, Володя и Саша. У родителей не было права ни на переписку, ни на выезд. И мама ничего не знала о своих родителях, так же, как и они о ней. И только в 1954 году маме разрешили поехать на Украину к родным.

Сколько же у нас было радости, когда мы отправились к бабушке с дедушкой в гости!

Сегодня, когда далеко позади остались те страшные годы, я низко склоняю голову перед своими родителями и всеми, кто пережил время репрессий. Пусть оно никогда не повторится, но пусть о нем знают наши дети, внуки и правнуки.

В завершении встречи участники конференции возложили венки и цветы к памятнику жертвам политических репрессий в Парке Памяти с. Маймы, а также посетили памятное место в Куташе, где располагались бараки, в которых проживали ссыльные заключённые.

Маша Правдина

Фото автора

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 (0 голосов)